В предыдущей главе мы имели возможность убедиться в том, что фонетические изменения происходят в языке не хаотически, а закономерно. В результате этого между звуками родственных индоевропейских языков установилась строгая система соответствий.

Такой же закономерный, системный характер наблюдается и в словообразовательных процессах. «Строительный материал», с помощью которого создаются слова, только на первый взгляд кажется разнородным. На самом деле, как и при производстве машин, мы обычно сталкиваемся с целым рядом установившихся «стандартов», позволяющих наладить «серийное производство» слов.

Одни из этих «стандартов» сохранили свою продуктивность вплоть до наших дней. Например, охот-ник или спут-ник. Другие «стандарты» уже давно были «сняты с производства»: ка-мень, пла-менъ, ра-мень или зод-чий, лов-чий, пев-чий.

Каждое слово при его этимологическом анализе обязательно должно быть отнесено к тому или иному словообразовательному типу. В этом отношении показателен пример с этимологией слова рамень, которое было включено нами в следующий словообразовательный ряд:

Continue reading “О словообразовательных рядах” »

Вообще же фонетические и словообразовательные закономерности очень часто бывают связаны между собой неразрывными нитями. Так, если взять образования с древним суффиксом *-ja (→ — я), то окажется, что эта некогда единая словообразовательная модель претерпела в русском языке заметные фонетические изменения.

На первый взгляд, может показаться, что к интересующему нас словообразовательному типу относятся такие слова, как, например, судья. Но на самом деле слово судья было образовано не от *cyd-ja, а от судия.

В тех же случаях, когда суффикс *-ja присоединялся непосредственно к основе на — д-, сочетание — dj-, как правило, изменялось в — ж-: *жид-jа → жижа, *крад-jа → кража, *студ-ja → стужа, *сад-ja → сажа. Во всех приведённых здесь примерах, кроме последнего, связь с такими словами, как. жид-кий, крад-у, студ-ёный и т. п., до сих пор ощущается носителями русского языка. А вот связь слова сажа с глаголом сад-иться (сажа ‘осадок копоти’) далеко не очевидна. И этимология слова сажа устанавливается в данном случае благодаря объединённой фонетико-словообразовательной реконструкции.

Но суффиксальный j («йот») даёт ж в сочетании не только с д, но и с з. Наиболее яркий и далеко не очевидный пример здесь может представить этимология слова кожа:

Continue reading “Сажа и кожа” »

Нам уже часто приходилось иметь дело с фонетическими соответствиями в родственных индоевропейских языках. Однако соответствия могут быть не только фонетическими, но и словообразовательными. Это — такие случаи, когда слова в разных родственных языках построены по одной и той же словообразовательной модели. Возьмём хотя бы такую словообразовательную «цепочку» из русского языка: жи-ть → жи-в-ъ → жи-в-от-ъ. Здесь к глагольной основе жи- последовательно присоединяются суффиксы — в- и — от-. Та же самая картина наблюдается в литовском языке: gy-ti [гú:ти] ‘жить’ → gy-v-as [гú:вас] ‘живой’ → gy-v-at-as [ги: вáтас] ‘жизнь’. В литовском языке сохранилось более древнее значение последнего слова, чем в русском. Впрочем, в ряде славянских языков (например, в болгарском) слово живот также означает ‘жизнь’ (сравните русское не на живот, а на смерть). Поскольку для такого сложного по своему составу слова, как живот, имеются соответствия и в других индоевропейских языках (например, др. — греч. biotos[47] [бúотос] ‘жизнь’), мы можем говорить не только о фонетических, но и о словообразовательных соответствиях во всех случаях, подобных приведённому.

Определённые словообразовательные закономерности проявляются не только в суффиксальной части слова, но и в его корне. Одной из наиболее интересных особенностей индоевропейского корня является чередование гласных. В современном русском языке мы можем проследить остатки древнего чередования гласных е/о в составе корня.

Обычно гласный е выступает в составе простого глагольного корня, а гласный о типичен для имён существительных, прилагательных и вторичных отымённых (то есть образованных от имени) глаголов:вез-у — воз, воз-ить

вед-у — (от)вод, вод-ить

пек-у — (о)пок-а

тек-у — ток

греб-у — гроб, (су)гроб, (у)гроб-ить

плет-у — (о)плот, (е)плот-ить и т. п.

Нередко древнее чередование е/о оказывается «завуалированным» позднейшими фонетическими изменениями. Например, слова трясу и трус отражают то же самое чередование в корне, где когда-то выступали основы *trens- и trons- (с e у глагола и с о у имени). Если мы заглянем в таблицу II фонетических соответствий, то увидим, что индоевропейский дифтонг *en даёт в старославянском # («юс малый»), а *on — @ («юс большой»). В русском языке эти звуки изменились соответственно в я и у (трясу — трус). Уже одно это сопоставление слов с чередующимися гласными в корне проливает яркий свет на этимологию слова трус. Оказывается, этимологически трус — это человек, трясущийся от страха.

Хорошо известное каждому из нас слово каравай в памятниках древнерусской письменности, как правило, встречается в более древней форме коровай. Учёные уже давно задумывались над происхождением этого слова. Но ответить на вопрос о том, какова его этимология, было нелегко.

По своему звуковому облику коровай[45] очень напоминает слово корова. Но как связать между собой значения этих столь различных слов? Оказывается, связать их можно, хотя нужно прямо сказать, что предполагаемая связь выглядит весьма надуманной. Так, например, некоторые этимологи ссылались на слово коровяк ‘куча коровьего навоза’, считая, что название коровай было дано хлебу широкой круглой формы за его внешнее сходство с коровьей «лепешкой».

Другие исследователи, связывавшие между собой слова коровай и корова, объясняли эту связь иначе. Они ссылались на свадебный коровай, который, по народным обычаям, символизировал собой «быка-жениха». Отсюда и возникла связь между словами корова и коровай. Однако, несмотря на интересные ссылки на свадебные обычаи некоторых народов, сторонники этой этимологии не смогли дать удовлетворительного лингвистического объяснения связи между двумя словами.

Но попробуем подойти к этой трудной этимологической задаче с другой стороны. Какой суффикс или какие суффиксы можно выделить в слове коровай? Очень редкий в русском языке суффикс — ай (сравните близкие, хотя и не полностью совпадающие образования: ратай, глашатай, ходатай) вычленяется без особого труда. Анализ слов на — ай показывает, что этот суффикс обычно присоединялся не прямо к корню, а к другому суффиксу, главным образом к — т-, например: (о)рати ‘пахать’—(о)ра-т-ай, (воз)глашати — гла-ша-т-ай.

Continue reading “Каравай и коротай” »

Интересный детский диалог приведён в книге К. И. Чуковского «От двух до пяти»:

— Лампа уже зажгитá.

— Зачем ты говоришь «зажгитá»? Надо говорить: «зажгинá»!

— Ну вот, «зажгинá»! Зажгёна!

Continue reading “Колотый и колоный” »

Как объяснить столь резкое расхождение в значениях слова рамень? Для этого нам необходимо обратиться к фактам древней истории. Когда-то наши далёкие предки занимались подсечным земледелием. Жили они в лесах, а для посевов расчищали более или менее обширные участки леса и обрабатывали их. Каждый из распаханных участков подобного типа стал называться раменью. Со временем земля на этих участках истощалась, и древние земледельцы переходили на новые места, где они опять вырубали и выжигали лес, выкорчевывали пни и распахивали землю. Старые участки постепенно вновь зарастали лесом. Эта заросшая лесом пашня продолжала по-прежнему называться раменью. Постепенно название рамень перешло на лес вообще и даже на дремучий лес.

Следы этого семантического изменения сохранились в диалектах русского языка, где рамень — это не просто ‘лес’, а ‘лес, находящийся по соседству с пашней’. Кроме того, в диалектах сохранилось родственное нашей рамени слово рама ‘пашня возле леса’.

Изложенное этимологическое объяснение слова рамень подтверждается и материалом родственных индоевропейских языков. Например, литовское слово armuo [армýо] ‘пашня’, родительный падеж armens [арьмянс] образовано от глагола arti [áрьти] ‘пахать’ точно так же, как русское рамень образовано от *рати (= орать) ‘пахать’.

Пример с историей слова рамень показывает, какое важное значение в этимологических исследованиях имеет словообразовательный анализ. Он помогает не только установить происхождение неясного слова, но и определить порой совершенно неожиданные пути его семантического развития.

В памятниках древнерусской письменности начиная с XV века упоминается большое количество деревень, носящих название Рамень и Раменье. То же самое происхождение имеет и подмосковный город Раменское. Своё название все эти населённые пункты получили от слова рамень ‘густой, дремучий лес (обычно еловый)’. Но каково было происхождение самого слова рамень? На этот вопрос ответить очень трудно. Учёные предлагали много различных этимологий слова рамень, но ни одна из них не была признана удовлетворительной.

Попытаемся рассмотреть словообразовательную структуру слова рамень. Из каких морфологических элементов оно состоит? На первый взгляд может показаться, что рам- является корнем этого слова, а — ень- его суффиксом (сравните греб-ень, студ-ень, бред-ень). Так ли это на самом деле?

Среди слов, образованных от рамень, нам известны такие производные, как раменный, раменский, раменье. А вот слова гребень, студень и бредень таких производных не имеют. С другой стороны, слово раменный целиком совпадает по своей структуре с такими образованиями, как каменный и пламенный; топоним (название местности) Раменское формально ничем не отличается от Знаменское, а слово раменье — от древнерусских форм каменье и знаменье.

Но слова камень, пламень, знамя (родительный падеж знамен-и), имеющие одинаковые производные со словом рамень, являются образованиями с очень древним суффиксом — мен-, который можно обнаружить также у слов время, племя, семя, темя и др. Некоторые из этих слов имеют достаточно ясную этимологию: семя — к древнерусскому сhти ‘сеять’, знамя — к знати (в смысле ‘отличать, замечать’; иначе говоря, знамя — это ‘отличительный знак’), пламень и пламя— K полhти ‘пылать, гореть’.

Continue reading “Раменское и рамень” »

Для начала остановимся на сравнительно простом примере, где суффиксы не утратили ещё своей продуктивности. Возьмём слово каракатица (вид морского моллюска со щупальцами в виде коротких ножек), болгарский «родич» которого имеет форму кракатица. Поскольку болгарскому (и старославянскому) — ра- в русском языке обычно соответствует «полногласная» форма — оро- (враг — ворог, град — город, крава — корова, краста — короста и т. п.), болгарское слово кракатица говорит о том, что русское каракатица происходит от корокатица (как каравай от коровай).

В слове каракатица мы без труда выделяем уменьшительный суффикс — ица (сравните дева — дев-ица, лужа — луж-ица, кура — кур-ица) и восстанавливаем простое слово *короката. Но в этом «простом» слове можно выделить ещё один суффикс: — ат- (с окончанием женского рода — a). По своей форме слово *короката представляет собой женский род краткого прилагаемого *корокат(ъ), *короката, *корокато, а суффикс — ат- полностью совпадает с суффиксом таких прилагательных, как полосат(ъ), полосата, полосато или волосат(ъ), волосата, волосато. Но если полосата (полная форма: полосатая) означает ‘имеющая много полос’, волосата— ‘имеющая много волос’, то *короката— ‘имеющая много…’ каких-то «короков». Но в русском языке слова *корок нет. Обратимся за помощью к ближайшим «родственникам». Из только что рассмотренных соответствий мы знаем, что в болгарском языке интересующее нас слово должно иметь форму… Открываем болгарско-русский словарь и действительно находим: крак— ‘нога’.

Таким образом, если слово *короката должно было означать ‘имеющая много ног’, то прибавление к нему уменьшительного суффикса — ица даёт нам возможность этимологически истолковать слово корокатица (→ каракатица) как ‘многоножка’. Для установления этой этимологии нам пришлось дважды вычленять разные суффиксы, обращая внимание на их значение и находя другие аналогичные образования в русском языке. Не разобравшись в суффиксах, мы не смогли бы разобраться и в этимологии слова каракатица.

Что греха таить — при изучении суффиксов на уроках русского языка многим эта тема кажется неинтересной и скучной. Но именно анализ суффиксов очень часто позволяет ученым проникнуть в тайну этимологии слова. Как же это происходит?

Суффиксы — это тот «строительный материал», с помощью которого в языке формируются новые слова. То же самое происходило и в глубокой древности. Но язык, как мы уже видели, постоянно подвергается изменениям. Изменяются в языке и способы образования новых слов: одни суффиксы отмирают, становятся непродуктивными, им на смену приходят другие — как старые (ранее утраченные, но затем вновь переживающие «вторую молодость»), так и новые — суффиксы, которые получают более широкое распространение.

Взять хотя бы суффикс действующего лица — чий. Когда-то он был продуктивным в языке. Об этом говорят такие древние по своему происхождению слова, как певчий, ловчий, кравчий, зодчий, стряпчий. В современном русском языке этот суффикс утратил свою продуктивность. Зато очень многие слова, обозначающие действующих лиц, продолжают оформляться с помощью суффиксов — чик и — щик (сравните наладчик, летчик, наводчик, зенитчик; бетонщик, нормировщик, атомщик и др.).

Обычно суффиксы, не утратившие своей продуктивности в современном русском языке, могут быть выделены в слове без особого труда. Иное дело, когда этимологу приходится сталкиваться с устаревшими суффиксами, особенно если они настолько прочно вросли в слово, что, с точки зрения современного языка, вообще не могут быть отделены от корня.